Название: Поводырь

Автор: Fatalit

Фэндом: Александр + Троя

Пейринг: с разной степенью эксплицитности Александр/Гефестион, Гомер/поводырь, упоминается Ахиллес/Патрокл

Рейтинг: PG

Дисклеймер: Поводырь и Китаб - вымышленные персонажи, все остальные принадлежат истории. Использовано две неточных цитаты из Гомера.

От автора: 1. во избежание обвинений в геронтофилии: Гомеру в фике лет сорок - сорок пять. 2. Идея написать про Гомера и поводыря сидела у меня в голове уже года два и воплотилась вот в таком странном виде.

Саммари: пять страниц трёпа-в-трёпе на темы инвалидности по зрению и гражданства. Читавшие называют эту историю сказкой.

 


Пролог.
Когда юный мидиец по имени Китаб, улыбаясь слепящему солнцу, шествовал при полном параде мимо лавки кожевенника и полуразваленной хибары, то, конечно, не мог подозревать, что через две ночи на этом самом месте компания перепивших греков сдерет с него тонкие шаровары, всем передом приложит его о пыльную стену и унизит - по очереди, под одобряющие возгласы о покоренных варварах.
И Александр, со ступеней дворца наблюдавший за парадом тридцати тысяч персидских юношей, не мог этого знать. Немое благословение лилось из его поднятой ладони сразу на всех: и эллинов, и персов.
Не мог знать, но опасался подобного Кратер - македонский военачальник, стоявший по левую руку от Александра и на ступень ниже.
По правую руку стоял перс, в котором лишь по старой памяти угадывали македонца - приближенного царя, хилиарха по имени Гефестион. Через два дня на суде над насильниками он проголосует за казнь.
Миндалевидные глаза сверкали из-под греческих шлемов, белые лепестки и эллинская брань сыпались на торжественное шествие с разных сторон.


I. Покой.
Гефестион скинул с могучего тела душные покрывала. После ласки он остывал, как только что снятый с наковальни доспех: его грудь казалась бронзовой кирасой и не уступала ей в крепости. Сходство с новыми латами портили только шрамы. Александр провел пальцем по белесой звездочке над правым соском.
Гефестион даже не повернулся. Он смотрел на квадратные ячейки потолка, и спокойствие - исихия - стояло в его глазах, как слёзы.
Ладонь Александра приподнималась и опускалась на волнах ровного дыхания Гефестиона.
- О чем ты думаешь?
Губы Гефестиона напряглись в полу-улыбке.
- Спроси: о ком.
- И?
Гефестион дал себе волю и улыбнулся, показав зубы. Они еще все были целы - удача, какой мало кто из ветеранов мог похвастаться.
- Я думаю о смазливом юноше.
- Вот как? Опять флейтист? или паж? - спросил Александр, подавляя ревность - но та всё равно укусила, не через голос, так сквозь кожу, в неловком движении пальцев. Гефестиона это позабавило.
- Я думаю о смазливом юноше с копной черных кудрей. Нос шелушится, под кадыком две родинки. У него загорелые острые скулы, тонкие ноги и колени все в ссадинах.
- Тот опозоренный перс?
Гефестион уже без улыбки смотрел на царя глазами, полными покоя.
- Ему шестнадцать зим, у него темно-синий хитон и отцовский посох. Он родился на Хиосе, а где умер - не знаю. Вот он идет по тропинке, а на его плече лежит длиннопалая ладонь слепого барда.
Александр повернулся на бок и устроил голову на согнутом локте. В детстве они с Гефестионом потчевали друг друга сказками чуть не каждый вечер, так что начинало казаться: откроешь ставни - и в комнату ворвется дым амазонских костров или морской бриз, или аромат благовоний, какие жгли в палатке ахейского вождя темноглазые женщины, которым никто не смел перечить…
Сегодня, в царском дворце в Сузах, сказка не возвращала в детство, но болезненно напоминала, что возврата не будет. Царское ложе, широкое даже для двоих, плыло в тихом потоке воспоминаний об Эгейском море.


II
Сказка Гефестиона. Поводырь.

Юноше шестнадцать зим. У него синий хитон, ссадины на коленках и очень ответственное занятие. Он идет по гравиевой тропинке к морю, обходя валуны и цветущие акации. На его плече лежит длиннопалая ладонь слепого. Юноша смотрит и помнит за слепого; он не любит за него, но дается сам; он ведет его - но знает, что бард уводит слушателей дальше, чем можно себе представить.
Слепой поводырь для зрячих - вот кто такой Гомер.
Высокий юноша и сухопарый мужчина с первой проседью в ухоженной черной бороде выбирают нагретый солнцем валун с плоским верхом и садятся у кромки воды. Утренняя свежесть пригорает, оставляя на камнях белесые соляные кляксы; она уходит в песок, выжатая из воздуха давильным прессом зреющей жары.
- Господин… Гомер, ты был там? - спрашивает юноша.
- Где, мой милый?
- В землях, о которых рассказываешь. На Итаке, в златообильных Микенах, крепкостенной Трое?
- Да. И нет, - улыбается Гомер в черноту тепла и чаячьих криков. - Этих мест давно нет, но я видел руины стен троянских… Гхмм… Стен, прежде славных, я видел обломки, печальные взору…
Пока Гомер не разразился потоком гекзаметров, его ученик-поводырь спрашивает:
- Ахилл и Гектор правда были?
- Да. О них пели и до меня. Я лишь собрал воедино историю славных походов. Я слушал ветер на кургане Ахиллеса, надеясь, что место само поведёт разговоры со мною - словно имела бы голос земля или эпосом пахли фиалки ночные… И тогда боги ослепили меня.
Юноша ерзает, прижимаясь к рассказчику теплым боком. Он много раз допытывался, как Гомер перестал видеть, но не получал ответа.
- В наказание ослепили?
- Боги скорее одарили меня, чем наказали.
Гомер гладит тонкую ключицу своего поводыря и думает, что идти уже некуда. Юноша ведет его по козьим тропам при несуществующем свете. Это он надежен - поводырь, а не тропа. От него исходит тепло, не от солнца. И ему Гомер доверит самое ценное.
Юноша, извернув шею, целует длинные пальцы Гомера, любуется его лицом. У барда высокий лоб в обрамлении черных с проседью кудрей; от едва вогнутой переносицы расходятся дуги бровей, отраженные в полукружиях ресниц. Гомер не носит повязки, но никогда не открывает глаз.
- Боги одарили меня, - повторяет он. - Я не знаю, как ты выглядишь, и представляю тебя прекрасным.
Юноша надувает губы.
- Я и правда недурён…
- Но для меня ты прекраснейший. Лучше всех. В слепце есть что-то от Прометея, лепившего людские формы, как вздумается. Все мы слепы, когда говорим о прошлом. Мы не помним век героев и представляем его каждый по-своему.
- Ты правда считаешь меня прекрасным? - спрашивает юноша.
Гомер хватает его поперек талии и втаскивает себе на колени, безошибочно находит губы и срывает поцелуй.
- Опять всё мимо ушей пропускаешь! Если угодно, я знаю, что ты красив, как Гиацинт - возлюбленный Аполлона… Но послушай - без этого хорошим рапсодом не станешь - сомневайся в облике Гектора, но не в его храбрости. Сомневайся в летах Нестора, но не в мудрости. Рапсод - виночерпий. Его истории пьянят, а он смешивает правду с вымыслом: один к четырем, как для вино для мальчика…
Юноша обвивает шею барда тонкими руками и замирает, обращаясь в слух вместе с ползучим ветром и сухими лозами.
- Заучивай части, - продолжает Гомер, - так, чтобы слова сами возникали на кончике твоего сладкого языка. Повторяй описания пиров и оружия, покуда вспоминаешь начало следующей песни…
Юноша ерзает и решается задать вопрос, который давно жжет ему язык:
- Господин, а Одиссей вернется домой?
У Гомера затекли ноги, и он неохотно похлопывает пониже спины частичку льнущего к нему мира. Поводырь соскакивает на песок, подхватывает посох и берет слепца за руку. По пуповине сцепленных пальцев текут друг другу навстречу доверие и любовь.
Немолодой мужчина и угловатый юноша гуляют под тяжестью вздохов недужного моря.
Поводырь щекотит слепца между пальцами, зная их чуткость; напрашиваясь на игру, он забывает о прерванном разговоре.
Гомер останавливается лицом к морю-невидимке и прижимает к себе мальчика, сотканного из запаха чистого пота и нагретого льняного полотна, из шороха дыхания и скрипа камешков, из гладкой кожи и неуёмной эрекции. Этот образ вбирает шепот барда:
- Еще одна песнь «Одиссеи» закончена. Приходи вечером, расскажу… Но чтобы дойти до конца, и герою, и мне ещё надобны годы.
Волосы Гомера и его дыхание щекотят ушко поводыря, но несвоевременное желание отвлекает сильнее.
- Я приду, - обещает тот. - Но скажи, что станется с Одиссеем?
Гомер ведет речь о циклопах, о Сцилле и Харибде и о спуске в подземное царство.
И сами они - угловатый юноша и седеющий мужчина - опускаются вниз, на мелкую гальку. Поводырь предусмотрительно подстилает плащ, чтобы не поранить нежную кожу об острые камни - он уже знает, как это больно.
- Если я не закончу поэму, запомни главное, - говорит Гомер.
Он не чувствует, что истончилась пуповина, что юноша уже не слушает, а смотрит. Гомер - мужчина редкой стати; здесь, на Хиосе ему нет равных, лишь слепота мешает найти хорошую жену.
- Главное, - говорит Гомер, - Одиссей узнал в подземном царстве.


III.
Прерванная сказка. Первым уйдёт Патрокл.

Недвижная река мертва, вместо небес - ночь, вместо земли - угли.
С мечом в руке многомудрый Одиссей ждет прорицателя - такого же слепца, как и я. Он совершает возлияния в священной роще, и духи слетаются к жертвенной крови.
Вот его мать, госпожа Антиклея. Герой посыпает голову прахом и бьет себя в грудь, узнав о ее смерти. Нет в её голосе ни упрека, ни радости; тон ее бесцветен, белесые слова из белесого рта обдают Одиссея холодом: после смерти все станут легкими призраками, которым суждено истаять, кому медленно, кому быстро.
Вот Гектор, в лохмотьях не одежды, но плоти. Гектор проходит мимо, и все указывают на него пальцами и говорят: «Вот идет Гектор, сын Приама, сына Лаомедонта, который бежал от Ахиллеса и добивал врагов за Аполлоном». Гектор проходит, и за ним шлейфом стелется молчание.
А вот Ахиллес. Одиссей спрашивает, хорошо ли славному воину в подземном царстве. И Ахиллес отвечает, что лучше быть последним рабом у нищего землепашца, чем царем в мрачном пределе мертвых.
Одиссею кажется, что Ахиллес здесь единственный отбрасывает тень на влажную черную скалу, но, присмотревшись, различает иные черты. Они связаны, Ахиллес и его возлюбленный Патрокл, как смешан их прах. Ахиллес благодарит Одиссея за то, что выполнил его последнее желание.
«Аид, бог мертвых, - говорит Ахиллес, - дал мне выбор: остаться на берегу Стикса и медленно таять, либо возродиться вновь, но каждый раз терять Патрокла. Он будет моей женой, моим братом, моим кормчим и моим другом - каждый раз самым дорогим человеком. И всегда будет погибать первым».
Одиссей хочет спросить Ахиллеса, что же тот выбрал, но тут замечает Тересия - слепого прорицателя…»



II
- Уррр, - юноша-поводырь трется лупящимся носом о шею барда, подражая большому коту, но получается непохоже. Он мурлычет как шестнадцатилетний юноша - и всё тут.
- Вот бестолочь, - ворчит Гомер, запуская длинные пальцы в его мягкую шевелюру. - Опять половину прослушал?
- Нет.
Бесстыжий язык увлажняет ложью шею и плечи слепца.
Гомер знает, что, когда ученик в таком настроении, рассказывать дальше бесполезно. Вечером жара спадёт, как покрывало, и они просидят у берега до коростелиных криков, воскрешая в напеве гекзаметра голоса ахейцев и троянцев, различая в рокоте волн топот упряжных коней Посейдаона.
Но между утром и вечером - полоса жары, в которой снится осень, которой избегают Музы и в которой послушный юноша и сухопарый мужчина предоставлены друг другу.


I.
Александр Ойкуменский.

Гефестион лежал, скрестив руки на груди. Александр взбунтовался против наступившей тишины:
- И всё?
Гефестион пожал плечами и потянулся за кувшином с ягодным соком. Утолив жажду, он передал кувшин Александру и стал смотреть, как тот пьет.
- Юноша станет рапсодом и после смерти учителя покинет Хиос, с посохом в одной руке, с лирой - в другой. Морским путём он доберется до троянских берегов и, как когда-то Гомер, будет слушать ветер и землю, надеясь уловить дыхание давно умерших.
- И как мы.
- Да, как мы.
- Я устал, Гефестион, - тихо сказал Александр, поставив пустой кувшин на пол. - А ты пытаешь меня загадками. Скажи прямо: что тебя печалит?
В полуденной жаре ячеистый потолок качался, как рыболовная сеть. Александру было жарко и дурно, не хватало сил даже кликнуть раба, чтобы принес еще сока.
- Троя разрушена, Александр, - в голосе Гефестиона было меньше скорби, чем в его сердце. - Туда не вернуться даже на щите Ахиллеса. Дверей в век героев нет ни в Персии, ни в Индии.
Александр потер лицо ладонями, и понятливый Гефестион положил ему на лоб прохладные пальцы.
- Я плохой поводырь? Лучше было оставить македонцев в горах, чем вести к богатству и знаниям? А помнишь, Диоген назвал себя гражданином Ойкумены? Я уже не македонец, Гефестион. Я царь огромной империи.
- Гражданин Ойкумены - это бездомный, - перебил Гефестион.
Александр в момент оказался на Гефестионе и вцепился в его плечи. Глаза царя налились краснотой и блеском - лихорадочные, злые, зрячие.
- Ты сейчас напоминаешь мне Каллисфена. Незадолго до казни он жаловался, что не знает, каким эпитетом назвать меня в хрониках - Македонский? Персидский? В Македонии я провел лишь половину жизни. Как будет правильно - «Александр жил в Ойкумене?» Или «жил где придётся»?
- И что ты ответил?
- Ничего. Мне важнее, что я живу в твоем сердце.
- Всё же вернись в Македонию.
Царь Греции, Македонии и Персии скатился со своего хилиарха и подцепил ступнёй его шаровары, лежавшие смятыми на краю ложа.
- Я полагал, что ты носишь персидскую одежду не просто мне в угоду.
Гефестион встретил незаслуженный упрёк молчанием.
- Всю жизнь ты делил мою тоску по тому, что невозвратно ушло, Патрокл, - сказал Александр. - Так раздели радость от того, что мы создали взамен.
- Я стараюсь, - кивнул Гефестион.

***
Александр распорядился отправить домой македонских ветеранов. Мятеж захлестнул всю армию, и только царская стража высилась как снеговая вершина над хаосом, безупречно-верная. Македонцы кричали, что царь совсем оперсился, что старых товарищей теперь гонят с порога, и что покоренные завоевали победителей.
Мидиец по имени Китаб с тремя соратниками нес ночную стражу у дверей амбара. Их осыпала насмешками горстка македонцев, чьи косматые факелы были страшны, как горгоньи головы. Один из факелов пролетел над головами стражей и упал на черепичную крышу. От второго, мидиец заслонился щитом.
«За Клита!»
«За Филоту!»
«За Кена!»
Китаб ударил наугад в клубы дыма. Персы бросились на выручку; началась возня. Потом был грохот и пламя - такое яркое, что Китаб оцепенел от страха: должно быть, это Ахурамазда вернулся на землю после тысячелетней отлучки, чтобы покарать неправедных за служение двурогому Ариману.
После пламени было забвение.

Китаб долго тщился открыть глаза, но видел только тьму. Запах гноя и гнили подсказывал, что он у эскулапов.
Гефестион положил ладонь на покрытый испариной лоб мидийца и спросил, как тот себя чувствует.
- Ничего не вижу.
- Ты сильно ударился затылком, - сказал Александр. - Лекарь не знает, восстановится ли зрение.
- А ты не лекарь?
Александр улыбнулся.
- Я твой царь.
От счастья Китаб прикрыл незрячие глаза.
Александр развернулся и вышел на улицу через открытые настежь двери дворцового крыла, отведенного под госпиталь. Гефестион бросился следом и положил ладонь ему на плечо.
- О Гомере думаешь?
- Не о Гомере, - Александр передернул плечами, стряхивая сочувствие, как назойливую муху. - О смазливом юноше, который лишился и девства, и глаз, даже ни разу не нюхав битвы. Ты прав, Гефестион. Я проводник к Стиксу. Греки не помирятся с персами.
- Ты вернешься в Македонию?
- Нет, - Александр покачал головой, и солнце вспыхнуло в его локонах: одна волосинка золотая, другая серебряная, одна золотая, другая седая. - Но придется ублажить их всех. Прямо как мальчику из твоей сказки.


Эпилог.
Ветераны во главе с Кратером были отправлены в Пеллу, каждый - с баснословной наградой. Их отъезд перестали называть чисткой рядов, скорее - проводами на покой, заслуженный и безбедный.
На грандиозном пиру по случаю примирения греков и персов Александр произнес длинную речь о том, что персидского в нем столько же, сколько греческого, и что он царь Востока и Запада соединенных. Александр Ойкуменский.
Гефестиону было дурно; он лежал на пиршественном ложе, обводя пальцем чужие узоры на бронзовой посуде и думал, что если персидские боги приберут его Ахиллеса, то сказка о Гомере окажется ложью, пресной, как вода в гидрии.

(с) Fatalit,
20-20 june 2007



 


Вернуться к списку рассказов