Название: О Даймоне Сократа

Автор: Hephaestia

Фэндом: мертвые греки: Афины + мифы ДГ

Пейринг: Сократ/Алкивиад; Гефест/Афина

Рейтинг: G

 


    «Обошелся он так, впрочем, не только со мной, но и с Хармидом, сыном Главкона, и с Евтидемом, сыном Дикола, и со многими другими: обманывая их, он ведет себя сначала, как поклонник, а потом сам становится скорее предметом любви, чем поклонником. Советую и тебе, Агафон, не попадаться ему на удочку, а, зная наш опыт, быть начеку, чтобы не подтвердить поговорки: «Горьким опытом дитя учится».

«Обычное дело, - сказал Алкивиад, - где Сократ, там другой на красавца лучше не зарься. Вот и сейчас он без труда нашел убедительный предлог уложить Агафона возле себя».
«Пир» Платона.

Агафон, Федр, Лисий, Павсаний, Платон, Ксенофонт и Критон, словно завороженные, слушали рассуждения Сократа о нуждах плоти и нуждах души. Опять этот изумительный человек убедил шестерых здоровых мужчин, не лишенных чувств, подверженных страстям, горячих поклонников красоты в благородстве духовных устремлений и никчемной, преходящей природе телесных радостей.
- Что сильнее греет душу: чувство выполненного долга, гордость собой, или сиюминутный всплеск телесных ощущений, оставляющий после себя выжженное поле? – Сократ отщипнул от виноградной ветки пару ягод и занялся ими. Вопрос его был чисто риторическим – собеседники молча уставились в свои кубки. Симпосий перешел в ту стадию, когда разумный хозяин или выпускает обнаженных танцовщиц, желая продлить вечер с гостями, или приказывает рабам подавать вино, разведенное один к двум – так пьют варвары, чтобы упиться, и философы, чтобы развеяться.
Симпосий у Платона спасло появление позднего гостя. И чернокудрый сын Клиния, бич и гордость Афин, в этот час был на удивление трезв, дорогой гиматий сидел на его фигуре идеально, и венок, одетый для пиршества, держался на его прекрасной беспутной голове.
- Хайре, достойнейшие сыны Аттики! – Алкивиад вскинул руку в приветствии и тут же обернулся к Сократу, - приветствую и тебя, сын Софрониска…
Критий и Аристокл, прозванный Платоном, изумленно переглянулись: «И тебя» - что бы это значило? Вроде бы, Сократ не сердился на возмутительную в своем откровении и оттого вдвойне забавную речь, произнесенную Алкивиадом незадолго до этого вечера на симпосии в доме Агафона. Тогда что же означает это странное и дерзкое приветствие? Хотя от Алкивиада всего можно ожидать… Философия не смирила его дерзкого нрава, придав его врожденному гибрису остроты и дополнительного очарования.
Сократ лишь улыбнулся одному из любимых своих учеников: - И тебе радости, сын Клиния.
- Сократ, клянусь богами, нам нужно поговорить!
- Так, располагайся, и говори. Уверен, что хозяин дома не против, - лучистый взгляд в сторону Аристокла, - расскажи нам заодно, отстроили палестру Пифона после пожара?
- Сократ, мне не до палестр и пожаров! Идем со мной, - Алкивиад простер к нему руки, словно к статуе божества, - пожалуйста!..
Теперь уже все собравшиеся были поражены сверх меры – услышать это слово из уст молодого аристократа и стратега было делом неслыханным!
Сократ, по обыкновению босоногий, молча взял у раба свой гиматий и поднялся с ложа. Кивнул на прощание гостям и хозяину дома: - Прости нас, Платон. Видно, и впрямь, дело…
Они вышли на тускло освещенную улицу и некоторое время молча шли рядом в направлении дома Алкивиада у Царской стои. Внезапно остановившись у ступеней храма Гефеста, Сократ первый нарушил молчание: - Я слышал, через два дня ты отбываешь с флотом на Кеос. Надолго?
Алкивиад тоже замер. Он непривычно кутался в плащ и даже зубы у него выстукивали крупную дрожь.
- Ты слышал! Ну, надо же!.. Я уж думал, ничем тебя не прошибить!..
Философ покачал головой. Горькую улыбку на его лице, обращенном к оливковой роще близ храма, видели лишь звезды.
- Будем и дальше в молчанку играть, а, Сократ?..
Философ обернулся к спутнику. Он не задал вслух вопроса: «И зачем тебе понадобилось говорить о той ночи у Агафона? К чему этот срочный отъезд и слухи об опасности на море, лавиной обрушившиеся на город?». Алкивиада и без того распирало желание ответить: - А затем, чтобы ты вспомнил, наконец, КАК все было на самом деле!.. Ты стал забывчив, мудрый мой друг!
- И чего ты надеешься добиться упреками? – Сократ, в отличие от пылающего внутренним жаром Алкивиада, оставался спокоен.
- Я тебе не раз говорил, не выйдет по-твоему, Сократ! Не выйдет! Если с кем я и согласен тебя делить, так это с твоим даймоном, священным и для меня! Но не с болтливыми и смазливыми юнцами наподобие Алексарха и Евтидема! А уж близость твоя с Агафоном и вовсе возмутительна – этому писаке впору самому обзавестись мальчиком, если так неймется об кого-то тереться на пирах!
- Ты разбудишь соседей своими глупыми криками…
- Да? И что? Пусть все знают, какой ты на самом деле, сын скульптора! И как ты мне изменяешь с сопливыми и с бородатыми почитателями философии! – молодой мужчина широко развел руки в стороны, будто обнимая ночную мглу, - что ответишь на это? Станешь мне говорить про утяжеляющую и загрязняющую душу связь с телом? Забудь о гражданах афинских, Сократ – мы здесь одни! А, хочешь, призовем в свидетели богов, - красавец шагнул к храму, - Гефест и Афина, услышьте нас и рассудите! – его голубые глаза были устремлены прямо в лазоревые очи бронзовой Афины Эрганы с веретеном в руках.
- Неразумный ты олух, - Сократ сокрушенно сплел руки перед грудью, - чего ты добиваешься?
Но Алкивиада было не остановить: - Да, да, Сократ, скажи им, склонным предаваться Эросу, что человек сильнее небожителей! Поведай им о гвозде, пронзающем душу, и делающем ее как бы телесною, слабой, заставляющем принимать за истину все, что скажет тело! Пусть хромоногий Гефест услышит, что лишился доли божественности, чистоты и единообразия, погнавшись за Афиной-Девой с копьем наперевес, и изливая семя на благодатную почву! И Она пусть послушает об истинной природе своего бегства!.. Те, которые отдаются без жеманства, сами лезут под одеяло и предлагают себя, всего лишь дешевые игрушки, верно, Сократ?.. А те, что заставляют любовников за собой побегать, куда как хитрее… - Алкивиад скривился в подкатившем к горлу рыдании, - Дева города хорошо это знала, а я, глупый, поздно понял…
Сократ нахмурился и хотел было что-то сказать ученику, но внезапно замер с широко открытыми, устремленными в никуда глазами – он услышал свой внутренний голос, который звал Даймоном: «Не отвергай его, философ…Чувство, испытанное временем и терпением, не похоть, не проявление слабости – это любовь, истинное пламя Эроса…»

«ТЫ говоришь мне это?! Но как же так?.. Ведь мы столько раз с тобой говорили, что человек, сохраняя себя в чистоте от разных страстей и даже позорных помыслов, наиболее близок к истине и подлинному знанию об устройстве мира… Ты сам учил меня познавать и развивать в себе лучшее!»

«Верно, но и худшее о себе знать не мешает… Да и всегда ли оно хуже лучшего, философ? Познай себя всего, целиком! Перед тобой не категория, не эйдос, не вопрос о жизни и смерти – живой человек, который страдает вдалеке от тебя… И почему ты вбил себе в голову, что сходился с ним лишь в минуты помутнения разума и очевидной слабости? Разве наутро после ночи любви солнечный свет не казался тебе ярче во сто крат, и тело твое не наполнялось силой, не хотелось скакать на одной ноге, будто в детстве?.. И что ты усмотрел позорного в том, чтобы отказаться от своей мнимой силы? Алкивиад не позорит себя, он лишь тоже хочет просыпаться счастливым, хотя бы иногда… Молчишь, Сократ? Вот и правильно. Лучше молчи, ибо я знаю о тебе даже то, в чем ты побоишься себе признаться – не то, чтобы обсудить с друзьями и учениками, заглядывающими тебе в рот! Ну, что будешь делать, стоять соляным столбом, или?..»

- Иди ко мне!.. – Сократ раскрыл объятия навстречу пораженно хлопающему длиннющими мокрыми ресницами Алкивиаду, крепко обнял его, зарылся руками в густые короткие кудри, с наслаждением вдыхая их аромат, который никакая философия не могла изгладить из памяти, - ты мое безумие…
- А ты – мое! – Сын Клиния мгновенно загорелся страстью, будто и не было этих мгновений унижения и отчаяния, - идем скорее в дом, пока изменчивый Эрос не вздумал упорхнуть… да хранят нас от этого боги!!!


- Вот интересно, - блаженно потягиваясь на золотом ложе в пиршественном чертоге Олимпа, протянул Дионис, - каким голосом ты говоришь со своим любимцем: женским, или все же мужским?
Все семейство Зевса с любопытством уставилось на Афину.
- Кстати, да, сестрица, я давно собирался задать этот вопрос! – Арес насмешливо прищурил свои черные глаза.
- И совершенно правильно сдерживал свое любопытство, опасаясь получить щитом по шее! – дочь Зевса грозно сверкнула круглыми, словно лесные озера, голубыми очами, - а ты, вечно пьяный маргит, не лезь не в свое дело! – еще один уничижительный взгляд из-под русых бровей достался богу виноделия.
- Дети мои, а не пора бы вам разойтись по своим покоям… - верховный бог Олимпийского семейства выразительно покосился на двери своих чертогов, - устал я от ваших глупых перебранок. Добро бы, придумали что-то новенькое, а то все одно и то же…
- Ха! Откуда взяться новизне, если люди не меняются, отец? – спросил, покорно поднимаясь с ложа, Аполлон. И, не получив ответа на свой риторический вопрос, исчез вместе с Гермесом и Артемидой. За ними, выразительно переглядываясь, вышли Арес с Дионисом. Гера и Геба удалились легкими походками богинь, не касаясь золотых полов. Афродита, послав отцу богов воздушный поцелуй, поманила за собой Эрота, увлеченно болтающего с сонным уже Ганимедом.
Зевс переводил тяжелый от вина и раздражения взгляд с Афины на неспешно поднимающегося, не слишком ловкого из-за своей хромоты и могучего сложения Гефеста, но так ничего и не сказал, лишь махнул на прощание рукой и привлек к себе на ложе мгновенно проснувшегося Ганимеда.
Первой вышла Афина. За ней, ощутимо прихрамывая, Гефест.
- Что, ногу отсидел, братец?
- Скорее, отлежал, - усмехнулся хмурый кареглазый бородач, - ну ты и выдала нынче, сестрица… сама на себя не похожа!..
- Мне просто стало жаль этого красавца, ясно тебе?! – идеальные черты Афины исказились мгновенной яростью, - и не смей на меня так пялиться, потное, лохматое чудовище!
- Сама-то куда пялишься, идеальная наша?.. – хмыкнул бог огня и кузнечного дела, запуская мускулистую руку за отворот белого хитона, и почесывая густо заросшую, загорелую мощную грудь, на которую был устремлен пожирающий взгляд сестры.
Она закусила пухлую нижнюю губу и отвернулась. Молча.
- Ладно, Афина, поздно уже. Сладких тебе снов, мудрая дева…- Гефест опустил горящий взгляд и, резко отвернувшись, пошел к себе.
- Постой!.. – Афина догнала его просторной галерее среди высоких, покрытых замысловатыми узорами, серебряных колонн, увитых плющом и цветущими вьюнками, - Гефест, я хотела просить тебя о новых доспехах…
Он замер и с любопытством взглянул в лицо сестре, которое слегка порозовело – вот, небывалый случай! Должно быть, запыхалась, неистовая воительница, догоняя его, хромоногого…
- А старые разве малы? – жадным взглядом бог окинул ладное статное тело богини, столь же недоступное, сколь и желанное, - давно ковал, но сидят отменно… Или неудобно что-то?
- И сидят хорошо, и удобны, просто… - Афина замялась, подбирая слова, - мне бы хотелось что-нибудь… понаряднее, - она подняла лицо. Голубые, широко открытые глаза, встретились с прищуренными карими. Впервые за много веков недосказанности и взаимного притяжения.
- Понаряднее, говоришь? – Гефест едва сдерживал рвущуюся наружу улыбку, - это легко, но мне нужно снять мерки…
- Ну да… я и хотела спросить – когда?.. – не контролируя себя, вечно юная богиня коснулась кончиками прохладных пальцев обнаженного плеча Гефеста, и тут же отдернула руку, опаленную жаром его тела, - только в кузницу твою не пойду, так там все гремит и полыхает!
- Да и не ходи, - бог огня пожал широкими плечами, - это вовсе не обязательно. Метры всегда при мне, в моих покоях, - он решительно взял сестру за руку, причем она уже не вырывалась, покорно снося жжение и боль, и привыкая к ним, пока он вел ее в свои покои.
Так же покорно позволила совлечь с себя старые доспехи и одежду, сотканную лучшими мастерицами Афин, и подставила сияющее нетронутой белизной тело под ловко измеряющие и как бы ненароком ласкающие руки.
- Ну все, - Гефест отложил бечевку и кусок пергамента, на котором записывал результаты, - через три дня будут готовы твои доспехи, с птицами и звездами, и с солнечным диском на груди. Ты права, сестра, эту жуткую Горгону давно пора выбросить на свалку!
- Все? – Афина потянулась за своим пеплосом, - ты отпускаешь меня?..
Гефест смотрел на нее, чуть склонив кудлатую голову набок, и привычно прищурив глаза, отчего загорелое лицо казалось и моложе, и насмешливей, чем было на самом деле: - Что толку тебя держать и уговаривать…
Она вспыхнула до корней волос, словно юная смертная девчонка: - Да я не об этом, похотливый ты сатир! Ты ничего не сказал об оплате!
- А когда я брал с кого-нибудь из богов плату?! – Гефест аж заморгал от изумления, и тут его невозмутимость спала сама собой, - да ты, похоже, сама не знаешь, чего хочешь! Про солнышко поутру вон как ловко старику афинянину втолковала, а сама-то видела его таким хоть раз?!
- Сократ не старик! – голос Афины сорвался на визг, он замахнулась на брата тяжелым бронзовым нагрудником, и мгновенно оказалась в его объятиях, - ну все, дорогая… ты меня допекла… и уж я-то точно не старик, сколько бы времени ни прошло со дня твоего явления из отцовой головы…

Богиня войны и мудрости проснулась на рассвете, но долго не открывала глаз, опасаясь, что и чужие покои, и удобное ложе, и раскаленное тело мирно сопящего рядом мужчины, и горы золотых и серебряных безделушек и прекрасного оружия, выкованные им для нее за много веков, но так и не преподнесенные в дар до этой ночи, окажутся сном…
Афина осторожно пошевелила рукой и ощутила тяжесть колец и браслетов. Вздохнула – на груди покоилось прекрасное ожерелье из золотых листьев и пчел. Повернула голову – с русых волос соскользнула ажурная диадема. Все ее тело было обвито и усыпано золотом.
- Гефест… - она робко улыбнулась и приоткрыла глаза, глядя, как солнечный луч скользит по мощному обнаженному телу бога огня, стремительно подбираясь к его умиротворенному лицу. Афина любовалась резными, счастливо улыбающимися губами в завитках густой бороды, и вскинула ладонь, защищая от яркого света веки спящего – пусть отдохнет еще… Сама же долго, расширенными от детского восторга глазами, наблюдала за удивительным по красоте рассветом.



 


Вернуться к списку рассказов