Название: Гори всё огнём!

Автор: Hephaestia

Фэндом: Александр

Пейринг: Александр/Гефестион

Рейтинг: NC-17

От автора:написано для раунда в сообществе Alexander. Тема: Персеполь

Саммари: если бы Александр Великий вел личный дневник, запись о сожжении дворца Ксеркса (так для пользы дела я решила именовать дворец Дария) могла бы выглядеть следующим образом:


 


    Да, я сам принял решение, и его осуществление дается очень и очень нелегко, готов поклясться всеми богами Олимпа! Но я выдержу, не взирая на тоску, сожаление и досадное раздражение, усиливающееся с каждым месяцем… Но иначе нельзя! Мы оба это понимаем…
Одного не пойму – как он может оставаться спокойным и невозмутимым, словно ничего не произошло?! Будто бы двенадцать лет вместе значат меньше, чем эти несчастные четыре месяца врозь. Так себя ведет, словно эти годы вообще ничего не значат! Когда я высказал наболевшие мысли и задал вопрос, как он отнесется к изменениям в наших отношениях – когда мы превратимся из любовников в друзей, сын Аминтора не сказал ни слова против, хотя по любым вопросам управления и командования – чего ни коснись – он у меня самый языкастый, за словом в карман не лезет, с легкостью может заткнуть рот любому, включая меня самого… А тут: «Как скажешь, любимый» - и все… Я мучался несколько дней, пока решился на разговор, подбирал слова, пытался объяснить, с каким трудом мне далось это решение, но что я твердо намерен его придерживаться, поскольку считаю единственно правильным - не подобает правителю и полководцу в двадцать пять лет отдаваться мужчине, пусть и любимому! Юность закончилась!.. Мы итак слишком затянули эти отношения, бросающие тень на царское достоинство и вызывающие недоумение у окружающих нас воинов… Я уже не говорю о грязных насмешках, которыми меня осыпают за спиной некоторые соратники! А как радуются злоречивые граждане афинские и лакедемонские собаки!
Гефестион выслушал меня со спокойным и сосредоточенным выражением божественно красивого лица, будто речь шла о поставках продовольствия для армейских нужд, и еще раз кивнул: - Да, все верно, Александр, - и больше мы к этой теме не возвращались после того незабываемого прощального вечера в его шатре…
И вот прошло четыре месяца. Я невыносимо страдаю, а он, похоже, вполне утешился в объятиях мальчишек-эфебов!..
Так или нет, меня это больше не касается: болит у него в груди при мысли о нашей разлуке, думает ли он обо мне с утра до вечера, мучают ли его сомнения и бессонница? Или возмутительное в своей очевидности страстное желание плюнуть на все запреты и доводы разума и отправиться с распростертыми объятиями на звук его шагов, его заразительного смеха…
Я должен думать о делах!
Прошедшие зимние месяцы ознаменовались не только тяжким воздержанием, но и ожиданием весьма желательного решения персидских магов о проведении священного обряда, после которого я стану по праву называться Великим царем, избранником и земным наместником Ахура-Мазды… Огнепоклонники не слишком торопятся порадовать меня… И даже Гефестион, который без труда убалтывал на любые уступки и поблажки греков, финикийцев, иудеев и египтян, в переговорах с магами Персеполя зашел в тупик… Он посоветовал мне выжидательную политику до наступления весны…
Через несколько дней во дворце состоится прощальный пир в честь наших греческих союзников, отбывающих домой. И мне бы очень хотелось, чтобы они увезли с собой в Элладу не только богатые трофеи и рассказы о нашем походе, но и новость о моем законном воцарении на Востоке…
И только по этой причине я отправился утром на поиски Гефестиона, не дожидаясь его привычного появления с докладом о текущих делах. И нашел его в бывшей библиотеке персидских царей, облюбованной философом Каллисфеном для занятий с моими эфебами и юношами из окружения моих ближайших соратников.
Не знал, что Гефестион посещает эти лекции. С его-то блестящими знаниями и совершенно исключительным знанием человеческой натуры, он сам мог бы поучить юнцов, да и наших походных летописцев и болтунов, почитающих себя истинными последователями Сократа и Демокрита! Но я ошибся в выводах – сын Аминтора вовсе не слушать лекцию явился. Каллисфен сидел в сторонке, крутя в руках свиток. А самый прекрасный из македонских гетайров прохаживался вдоль ряда рассевшихся на скамьях и на полу молодых людей, что-то увлеченно рассказывая.
Я прошел вперед по деревянной галерее, огибающей зал, и остановился в тени широкой четырехугольной колонны, прислушиваясь к звучному, с мягкими, ласкающими сердце и слух, переливами голосу: - …а четвертый день священной декады связан с воспоминаниями об эпохе великих древних царей, обладавших божественной благодатью и являвшихся защитниками справедливости, истинными проводниками воли светлого Ормазда. Пятый день считается днем поминовения могучих героев древности, вступивших при помощи первопредков в борьбу со змеями, злыми духами и злодеями-колдунами, шестой день – центральный в священной декаде, - внезапно Гефестион прервал свое занимательное повествование и обратился к одному из юношей, - Стратон, высматривание мух тебе интереснее того, о чем я говорю?
Рыжеволосый эфеб из свиты Пердикки густо покраснел под его взглядом,а его сосед и вечный спутник Кассандр, мой соматофилакс, дерзко вскинулся с места: - Зачем ты вообще нам все это рассказываешь, командир? Мы что, скоро будем молиться всем этим непонятным чужим богам?!
- Нет, балбес, молиться чужим богам не входит в твои обязанности, но сопровождать царя в дни религиозных праздненств на завоеванной земле ты должен с почтительным и осмысленным выражением лица, - спокойно отчеканил мой друг, - а не задирать хитон на священных аллеях, как это было в Египте!
Теперь смутился Кассандр – он полагал, что его хулиганские выходки в храме Луксора остались незамеченными!
Гефестион тем временем продолжил свой рассказ о священной декаде огнепоклонников, начинающей каждый новый год. Клянусь Зевсом, я был самым внимательным слушателем, и едва он закончил, вышел из-за колонны и спустился в зал.
- Друг мой, глубина твоих обширных познаний всегда поражала меня! – я приблизился к своему первому советнику и доверенному лицу, командиру моих соматофилаксов, достоинствами и красотой более походящему на бога, нежели на обычного человека, и обратился к вскочившим с мест юношам, - как же вам не совестно грызть ногти, задирать товарищей, или считать мух на потолке, когда второе лицо в моей армии и в государстве уделяет время для просвещения ваших пустых голов и улучшения ваших дурных манер?! А ты, - я резко обернулся к Каллисфену, - их наставник, ты должен лучше следить за дисциплиной и поведением своих подопечных!
Племянник Аристотеля изобразил на пухлом лице приторно почтительную гримасу: - Я постараюсь, базилевс, но ты верно подметил – это всего лишь мои ученики…
Дерзость намека на отсутствие военной дисциплины перед лицом собственного командира была более чем очевидна. Я мгновенно вспыхнул и готов был сказать, что могу в любой момент вернуть систему жестких наказаний, принятых при дворе моего отца Филиппа, но меня удержал характерный жест руки и негромкий голос Гефестиона: - Не заводись, это всего лишь кучка сопливых мальчишек и собиратель досужих сплетен…
- Мне за тебя обидно… как они смеют так…
- Переживу! – он крепче стиснул мою руку в складках гиматия и улыбнулся. О, боги! Как же я обожаю эту лучистую улыбку, открывающую подлинную суть и глубину моего невероятного друга: хитрость Одиссея и мудрость Нестора, подкрепленную несгибаемой волей Агамемнона и отвагой Патрокла! Желтые тигриные глаза, слегка прищуренные в насмешке, сказали мне куда больше, чем произнесенные вслух слова: «Кто не подчинится, погибнет, рано или поздно, а пока что будем действовать убеждением…»
- Гефестион, я бесконечно благодарен тебе за заботу о подрастающем поколении будущих правителей покоренных земель, но сейчас мне бы хотелось, чтобы ты вернулся к более важным и срочным делам!
- Что-то случилось, базилевс?
- Нет, но нам необходимо переговорить, идем! – я развернулся и направился к выходу, не удосужившись попрощаться с философом и его потупившимися учениками, рассердившими меня своим невниманием к вопросам местного культа.
- Что, все-таки, стряслось? – рука Гефестиона привычно опустилась на мое плечо, едва мы вышли на широкую солнечную террасу, но не опустилась ниже в ласкающем движении, как это случалось прежде…
- Когда ты в последний раз говорил с магами?
- Вот оно что… Вчера. Ответ все тот же – они не могут провести обряд, пока жив Дарий, или пока он добровольно не откажется от царской власти и титула.
- Упорствуют, значит?.. – я чувствовал, как закипает кровь в жилах, - а они не опасаются, что мы можем перейти от переговоров к угрозам?..
- Нет, Александр, поскольку я заверил их, что этого не произойдет, и что ты согласен ждать отречения Дария, - друг мой говорил спокойно, абсолютно игнорируя клокочущую во мне ярость. Он, единственный, кто осмеливался смотреть мне в глаза и даже спорить в такие моменты – так повелось с ранней юности. И я привык подчиняться его рассудительной невозмутимости и внутренней силе. Они гарантировали, что будет найден выход из любой, самой сложной ситуации. Я доверял опыту и внутреннему чутью Гефестиона, который был старше меня на четыре года, куда больше, чем советам старых вождей и полководцев.
- Хорошо, подождем еще…
- Александр, вчера я также встретился с посланцем Набарзана.
- Вот это новость!..
- Бывший великий визирь Дария дал понять, что наше ожидание не затянется надолго. Он с группой сатрапов намерен переговорить с Дарием о добровольной сдаче, или привезти его в цепях.
- А если он не согласится? Они убьют своего бывшего повелителя, перед которым ползали на брюхе, как их предки на этих барельефах, - я презрительно кивнул на изображения коленопреклоненных персов и мидийцев.
- Только в самом крайнем случае, - Гефестион отрицательно покачал темнокудрой головой с выгоревшими до рыжины отдельными прядями, - Набарзан и Бесс очень постараются доставить Дария живым в одну из бывших столиц и сдаться на твою милость.
- И ты молчал целый день!..
- Видишь ли, сатрапы бывшего царя царей нынче не в том положении, чтобы что-то обещать твердо… я наслышан об их разногласиях… не хотел зря тревожить тебя раньше времени.
Я улыбнулся: - Как обычно, мой дорогой! А что они просят взамен за плененного царя?
- Только сохранить им жизнь и хотя бы часть наследственных земель.
- Ты пообещал?
- Разумеется, но дал понять, что в случае насильственной смерти бывшего царя царей это обещание утрачивает статус клятвы…
Я с немым восхищением смотрел в склоненное ко мне прекрасное и такое серьезное сейчас лицо. Мой Патрокл! Ты всегда угадывал мои желания, даже когда я еще не мог их сформулировать для себя самого. Ты – самый потрясающий дар богов! И как бы мне хотелось…
Но вместо того, чего бы мне хотелось, я лишь расплылся в благодарной улыбке: - Не ожидал иного, друг мой, но все же – спасибо!
Он пожал плечами и улыбнулся в ответ: - Не стоит благодарности, мой царь. Однажды мы с тобой поклялись быть друг другу опорой, что бы ни случилось в жизни, и вытащить друг друга хоть из Тартара!
Я крепко стиснул его руку. Больше слова не требовались. А потом мы договорились встретиться за ужином у Леонната и разошлись по своим делам.

Приглашенные на пир греки вели себя так, будто поклялись уничтожить винные запасы Персеполя и окрестностей. Мои македонцы от них, разумеется, не отставали, с той лишь разницей, что пили вино разбавленным один к двум, или вовсе чистое. Даже мой прекрасный, всегда сдержанный Гефестион, который без труда изображал просвещенного эллина, сегодня решил напиться во славу Диониса – я своими глазами видел, как он отпихнул руку раба с гидрией и приложился к чаше не разведенного хиосского. После чего отправил раба на кухню с наказом принести особым образом приготовленное мясо с кровью и зеленью. А еще он налегал на инжир и рыбные пирожки. Я прекрасно знал, что последует за этой вспышкой аппетита… И это знание портило мне настроение посреди веселого праздника!
Стараясь не думать о том, что скоро мой захмелевший друг начнет скользить откровенным выбирающим взглядом по приглашенным на пир юношам, или искать себе игрушку на ночь – если одну! – среди безродных танцоров и жонглеров, кувыркающихся на помосте перед нашими ложами, я приказал виночерпию подать мне наполовину разведенного розового лесбосского, и присоединился к беседе Птолемея и Евмена, которые говорили о законах Солона. Левым зрением я все же видел, как Гефестион опрокидывает чашу за чашей и перемигивается с Пердиккой и Лаомедонтом, своими закадычными дружками по развлечениям в кругу гетер и продажных мальчишек.
Едва я вспомнил о гетерах, на ложе к сыну Лага присела юная красотка в ярком полупрозрачном хитониске и звенящих финикийских браслетах. Прервав моего верного соратника на полуслове, девица что-то зашептала ему на ухо. Не выношу подобную беспардонность в женщинах! А эта рыжая крашеная тварь еще и косится в мою сторону, одной рукой теребя волосы Птолемея на затылке, а другой поглаживая его бедро. Нахалка кажется хочет быть представленной мне. даже Евмен скривился. Я осторожно покосился налево – нет, сыну Аминтора совершенно безразлично, кто строит мне глазки. Оно и понятно – прямо перед его ложем крутится в танце восточный фигляр, стройный и соблазнительный, похожий на молодого олененка. Гефестион привычно расщедрился и бросил юноше золотой браслет с бирюзой, снятый с запястья. танцор поймал подарок и склонился до земли. Изящно распрямившись, послал моему прекрасному и уже изрядно пьяному другу легкий воздушный поцелуй и ускользнул в тень массивных колонн. Гефестион перегнулся через подлокотник ложа, что-то сказал Пердикке и поднялся. Раб попытался обуть его в сандалии, но сын Аминтора отрицательно махнул рукой и босиком направился к выходу следом за танцором – как ему не терпится!.. И куда только подевались его хваленые манеры? Хоть бы слово сказал, если не другу, то – царю!.. Гадай тут теперь, вернется, или нет, а если вернется, то как скоро?
- Базилевс, ты меня не слышишь? – оказывается, Птолемей уже переместился к моему ложу, и теперь орал мне прямо в ухо, - Александр, ты позволишь Таис сказать несколько слов?
- Какой еще Таис?
- Моей подруге. Она известная гетера из Афин, следует за нами от самого Тира. Можно сказать, она тоже участник похода…
Я с изумлением взглянул на друга – называть так какую-то походную шлюху перед лицом наших боевых соратников! Кратер с Мелеагром его не слышат, а то бы сказали сейчас… Слишком падок эордейский князь на женские прелести, это отвлекает его от более важных дел… Пожалуй, повременю с назначением его в число моих личных соматофилаксов…
- Чего хочет эта женщина? – мой взгляд помимо воли перемещался от одних дверей к другим, не задерживаясь на раскрасневшемся лице гетеры. Я все еще надеялся, что Гефестион просто поспешил отлить, и сейчас вернется, а потом мы вместе посмеемся над поведением глупой девки.
- Базилевс, она хочет обратиться к тебе и ко всем собравшимся воинам с небольшой приветственной речью.
Гетера с речью на моем пиру? Не припомню, чтобы подобное случалось… Ну где его там носит?!
- Пусть говорит.
Я улегся поудобнее и благосклонно кивнул афинянке, которая вышла на помост, освобожденный танцорами и музыкантами по приказу распорядителя Хареса.
- Благородный Александр! Доблестные македонские и фессалийские предводители! Мои дорогие соотечественники! – звонкий голос женщины разнесся под высокими сводами зала. Гости дружно замолчали, видя, что я внимательно слушаю гетеру. На самом же деле меня сейчас мало занимали старые обиды греков и их чаяния на эффектную месть потомкам ненавистного Ксеркса и его солдат, спаливших Афины. Слушая в пол-уха, я все же уловил суть выступления – кажется, эта безумная искренне рассчитывает подбить меня на поджог и разрушение религиозной столицы персов в память о бесчинствах Ксеркса в Аттике! Я бросил на Птолемея выразительный взгляд, надеясь, что сын Лага угомонит излишне разошедшуюся девку, которая, воодушевившись всеобщим вниманием, уже влезла с ногами на чье-то ложе и принялась декламировать Эсхила. Я никогда не прочь послушать любимых авторов, да еще в отличном исполнении, но сейчас мои мысли были далеко. От сознания того, что в эти самые мгновения уверенные и ласковые руки Гефестиона скользят по телу юноши-танцора, а его сладкие настойчивые губы сливаются с чужими губами, по моему телу пробежал озноб ярости. А воображение рисовало все более откровенные и непристойные картины ласк на широком ложе с малиновым покрывалом… Мой, не привыкший щадить чужую скромность друг, должно быть, уже содрал с юнца все одежды и побрякушки и теперь предается своему любимому занятию, предваряющему соитие – погрузил свой внушительный орган в ротик обалдевшего от такого размера персу… Еще пара мгновений и он кончит с удовлетворенным хриплым рыком, а затем шлепнет мальчишку по оголенным ягодицам и развернет к себе спиной…
Я сжал кулаки, вгоняя ногти в ладони, и зажмурился, не замечая собственного глухого стона, который все окружающие приняли за выражение гнева и реакцию на речь гетеры. Таис также по-своему истолковала мой стон: - Даже великий Александр, столь милостивый с побежденными народами, признает мои правоту и испытывает гнев при мысли, что разрушение прекрасного города Афины остается безнаказанным!
О, боги, что несет эта дура? И как смеет она отвлекать меня от моих переживаний?! – я шарахнул кулаком по золоченому подлокотнику и опрокинул в рот целую чашу не разведенного вина, отбросив пустую посудину за спину.
- Как несправедливо устроен мир! Всем все можно, кроме меня! – я обращался к богам и ни к кому в отдельности, но ответ получил от все той же, спрыгнувшей с ложа, разгоряченной гетеры: - Базилевс, да гори оно все огнем! Тебе можно все то же, что другим людям. Ты напрасно сомневаешься и борешься со своим желанием! Тебе лишь достаточно принять решение!
- Принять решение?.. – я смотрел на дерзкую афинянку расширенными от возбуждения и отчаяния глазами, - «Принять решение, которое отменит то, прежнее? Отказаться от собственных слов?.. Да что она в этом понимает! Хотя, если задуматься, Таис служит Афродите… Возможно, сейчас ее устами говорит сама богиня любви… и Пеннорожденной не угодна моя жертва!»
- Так ты говоришь – гори все огнем?.. – я приподнялся с ложа, ощущая прилив веселья и бодрости.
- Воистину так, базилевс!
Кругом орали и бесновались греки и мои соратники. Они выкрикивали слова пеанов и тоже чего-то требовали, размахивая руками, венками и сорванными хитонами. Мне было не до них. Я смотрел в огромные мистические, антрацитово черные глаза богини любви, которая спустилась с Олимпа, чтобы разрешить мои сомнения и прекратить мучения. И я еще рассуждаю?!
Я вскочил и громко, чтобы слышали все эти осуждающие меня людишки, погрязшие в непотребстве куда больше своего царя, прокричал: - Гори оно все огнем, слышите?! Ярким пламенем!!!
Продираясь к выходу через возбужденную толпу пирующих, вооруженных факелами – Дионисии они решили заодно справить, что ли?.. – я раздраженно опрокидывал треножники с масляными лампами и жаровнями, и, наконец, выбрался из зала в коридор. Быстро прошел мимо собственных покоев к соседним, у дверей которых также застыли стражи с бесстрастными лицами статуй. Мне всегда было немного неудобно сознавать, что они все слышат и прекрасно понимают суть происходящего… И что при желании любой из наших охранников мог беспрепятственно заглянуть в комнату, или спальный отсек шатра и увидеть, чем именно занимается их царь со своим любимым другом… Но сейчас меня вела сама Афродита, и мне было абсолютно безразлично, что вскоре услышат, или даже увидят эфебы Гефестиона!
Я толкнул от себя тяжелые створки и ворвался в спальню сына Аминтора, который вальяжно развалился среди смятых покрывал, в чем мать родила. Он был один.
- А где же танцоришка?
- Какой именно?
- Тот, которого ты только что уделал! Куда ты его подевал?
- Александр, если тебе нужен именно этот юноша, я пошлю за ним, - улыбнулся Гефестион, слегка откидывая назад точеную голову.
- Что-то быстро ты управился, Аминторид! – я упер руки в бока, невольно копируя его собственную любимую позу в минуты гнева и раздражения.
- А ты, небось, время засекал! – он нахально оскалился в ответ, показал мне язык и потянулся к кувшину, сделал большой жадный глоток, пролив часть вина на обнаженное тело.
При виде розоватых струек, сбегающих по мощной груди и подтянутому животу атлета к восхитительному, тугому и ровному естеству в завитках темных кудряшек, я до крови закусил губу и сделал шаг к ложу: - Подвинься, изменник!..
- Изменник? Ох, кто-то сейчас ответит за свои слова! – кувшин разбился о стену, а меня сгребли в объятия и перевернули животом на колено, по ягодицам прошлась горячая тяжелая ладонь, сперва оглаживая по-хозяйски, а затем и нахлестывая от души: - Вот тебе за изменника! Вот тебе за твои дурацкие предрассудки! А вот тебе за то, что заставил так долго ждать себя! А вот это, - Гефестион сбросил меня на ложе, как сопливого мальчишку, и задрал мне хитон до самых ушей, - за то, что наконец-то пришел!.. – Обильно смазанный слюной горячий огромный фаллос рывком погрузился в отвыкшее и жаждущее соития отверстие.
Клянусь милостью богов, он никогда так меня не трахал: причиняя страдание и блаженство в равной степени, сдабривая щедрое угощение похабными шуточками и нежнейшим шепотом на ушко! Я готов был сквозь землю провалиться от стыда за свое дурацкое поведение, но вместо этого унесся в сверкающую высь на крыльях блаженства.
Измотанный до предела человеческих сил, и совершенно счастливый, я отрубился прямо под своим невероятным любовником, чтобы проснуться утром в собственном походном шатре…
- Гефестион, - я, улыбаясь и потягиваясь, смотрел сквозь ресницы на уже одетого и донельзя сосредоточенного друга, - зачем ты приказал разбить шатер?..
Его темные брови сошлись над переносицей в непонятной раздраженно угрюмой гримасе. Сын Аминтора вообще как-то странно разглядывал меня.
- Александр, ты хочешь сказать, что вчера напился до полной потери памяти?.. Но ко мне ты пришел, прекрасно соображая и неплохо помня, что творилось на пиру…
- Еще бы мне не помнить! – я усмехнулся собственной ревности, - но я не собирался возвращаться в лагерь, насколько я помню…
Гефестион сложил руки на груди и покусывал нижнюю губу, все так же странно глядя на меня. Весь его вид говорил о сильнейшей озабоченности и даже о гневе. Сладкая истома минувшей ночи уступила место непонятной тревоге. Внезапно я ощутил горький и едкий запах пожара: - Откуда так несет гарью?..
- Это ты меня спрашиваешь?! Вообще-то… - Гефестион внезапно замолчал, как это часто с ним бывало. Несколько мгновений он молча смотрел на меня, затем подошел к походному ложу и присел на край, - Александр, расскажи ка, что происходило на пиру после того, как я ушел?
Выслушав меня, он еще некоторое время молчал, но в карих глазах уже не плескалось плохо сдерживаемое раздражение. Внезапно мой друг упал лицом в подушки, сотрясаясь от столь заразительного хохота, какого я за ним не помнил со времен Миезы.
- Ну что такое-то?.. Ты мне хотя бы объясни…- я потряс его за плечо.
Мой обожаемый поднял наконец мокрое от слез лицо и, все еще задыхаясь от смеха, выдавил из себя: - Это тебе теперь придется объяснять, ПОЧЕМУ сгорел дворец Ксеркса! А желающих выслушать объяснения ох как много… От магов я еще как-то отболтался, но теперь обряда точно не жди… Но видел бы ты лица Пармениона и других стариков – они тебя готовы объявить безумным!
- Дворец сгорел?.. – я бессильно опустил руки. Сознание происшедшего придавило мои плечи тяжелым камнем, - и все считают, что я дал приказ его сжечь?..
- Да, малыш… - Гефестион приподнялся и привлек меня к себе, прижал мою голову к своей груди, - греков ты порадовал, век твоей щедрости не забудут!.. Наши остолопы тоже оторвались… Солдатня разграбила город…Все это будет сложно объяснить персам, но, в конце концов, ты их господин…и богатые сокровищницы Ахеменидов к твоим услугам, чтобы заткнуть рты недовольным… а если все же кто-то посмеет открыть рот, мы его зальем расплавленным золотом…
Я поднял залитое слезами лицо к склоненному ко мне лицу статуи с теплыми, сопереживающими, все прощающими и понимающими глазами, на донышке которых тлели огоньки несгибаемой воли и уверенности: - Да и провались он в Тартар, этот Персеполь со всеми упертыми магами! После Фив я такого наслушался… Ничего, и это переживу… Главное, что мы снова вместе, любимый!



 


Вернуться к списку рассказов